Начало
Автор: Феникс
Жанр: Drama , Ship, Angst, POV
Рейтинг: R
Персонажи: Мерфи и Коннор
Статус: Закончено
Содержание: Начало.
От автора: Для Арины.


Когда мне было 12 лет, я чуть не убил своего брата. В прямом смысле этого слова, без преувеличений. Я пошёл на убийство сознательно, в своём уме и добром здравии. Да.
Но сейчас, по прошествии лет, брат мой здоров, как и я сам, кстати. И ничто в наших отношениях не несёт в себе даже намёка на давнюю вражду и ненависть. Возможно, ничего занимательного эта история в себе не несёт, однако же, она - часть моей и его – Коннора – жизней.

Начнём? Мне 12. Мы с друзьями тесной кучкой стоим на спортплощадке у школы. По двору, осторожно ступая из-за высокой стопки книг в руках, идёт Коннор. «Ишь, выступает, ботан сраный…откуда такие берутся только, а?» - это Билл, мой лучший друг. Все согласно кивают – Коннора в школе не любят, у него, в отличие от меня, и приятелей-то нет. Я сплёвываю. Звонок.
Уходя с площадки, я краем глаза замечаю, как кто-то спешно, толкает Коннора и все его дурацкие книжки падают в разные стороны.

Нет, наверное, стоит начать…в общем, всё это началось гораздо раньше, ещё до того, как ушёл отец. Может, когда мы только переехали в Америку? Или – когда мы с Коннором пошли в школу?
Мы с ним, кстати, близнецы. И даже за это я его ненавидел, хотя, конечно же, если и обвинять кого-то, то маму - зачем рожала в один день? Это я смеюсь, конечно. Коннор -отличный парень, только тогда я этого по глупости своей не понимал.

Итак, нам по десять лет. Мы бежим домой наперегонки. Я, естественно, прибегаю первым. Я вообще как-то сильнее, что ли. Когда он, запыхавшись, появляется на пороге, я бросаю что-то обидное в его адрес. Я тороплюсь - не терпится рассказать родителям о победе нашей футбольной команды.
Отец на кухне читает книгу, попыхивая трубку, мама готовит обед. Мы оба любим отца, но мне постоянно кажется, что с Коннором он разговаривает охотнее. Потому что Коннор лучше учится, потому что у него нет конфликтов с учителями в школе, потому что он вообще какой-то до тошноты опрятный и тихий. Отец даже смотрит на него по-другому как-то… вроде как если у них есть своя какая-то тайна, которой они уж конечно не станут делиться со мной. Мама-то что, она нас обоих просто обожает и изводит периодами этой своей опекой.
И сейчас всё выходит как всегда-конечно, Коннор, ни словом не обмолвившийся о стычке с одноклассниками, снова на высоте. Лучший результат в классе. Маленький засранец. «Мёрфи, дорогой, а как у тебя дела в школе?» - маме всегда всё интересно, а у отца снова такое выражение лица…вроде он здесь, за столом, и одновременно где-то в другом месте. Мне совершенно расхотелось говорить. Я молча трясу головой и утыкаюсь в тарелку.
А ночью я вымещаю свою злость на брате. Хочется дать ему по лицу, но на светлой коже моментально вспыхивают синяки, поэтому я ограничиваюсь ударами в живот. Аргумент у меня только один – совершенно беспочвенное обвинение в том, что он подлизывается к отцу. Я сам прекрасно понимаю, что это неправда. Но главное – его это задевает. Слушая его еле слышные всхлипы, которые он старательно глушит мокрой подушкой, я понимаю, что не удовлетворён. Вот если бы он встал завтра и рассказал бы всё это маме…тогда бы я, конечно же, обвинил его в предательстве, назвал бы стукачом. Но он не пойдёт. А ещё он никогда не даёт мне сдачи, и это злит меня, пожалуй, больше всего.
Потому что он хороший, а я - плохой. Потому что он прав, а я - нет.

…А потом отец ушёл… Просто пропал, оставив все свои вещи и короткую записку. «Ждите, я вернусь. Да пребудет с вами Господь».
Я бесился, буквально трясся от горя и обиды. Мама целыми днями плакала. А Коннор…Знаете, что устроил мой полоумный брат? А ничего. Будто бы ничего такого и не произошло. Стал ещё тише, хотя, казалось бы, ещё тише вообще жить невозможно. Ещё чаще стал уходить в церковь. Ещё тщательнее готовил домашнее задание. Не плакал, он вёл себя....вообще никак. Как будто всё как надо, ничего и не произошло. Я горько смеялся – и это его любовь к отцу? Даже мама была удивлена его поведением, впрочем, её горе было слишком велико, чтобы обращать внимание на состояние детей. Так всегда - мужчина для женщины всё же дороже детей. Собственное счастье, своя рубашка ближе и прочее. Так что она не особенно замечала, когда я требовал у Коннора объяснений. Он молчал, и это равнодушное молчание окончательно выводило меня из себя.
В очередном приступе ярости и отвращения ко всему миру, я не рассчитал сил и сломал ему руку в двух местах. Маме сказали – неудачно спрыгнул с дерева. Она поверила, ха-ха – а ведь Коннор в жизни на деревья не залезал, он даже не смотрел в их сторону. Вот испанский выучить по книгам- это пожалуйста. Именно за это его так не любили в школе. Как бы то ни было, я понимал, что перегнул палку. Сидел и ждал, когда ему закончат делать перевязку, и думал, что если на этот раз я зарвался, это вовсе не означает, что я изменю своё к нему отношению.
Коннор никогда не ныл. Не ябедничал, не просил, не давал сдачи. Просто молчал, и от этот его спокойного молчания всякий чувствовал себя неправым…даже виноватым. Его прозвали «святошей». К слову сказать, в школе мы делали вид, что вообще незнакомы, даже учительница считала, что мы не более, чем однофамильцы. Сидя на разных концах класса, мы даже не глядели в сторону друг друга. Моим же друзьям казалось весьма забавным изводит его своими жестокими шутками и издёвками. Я стоял в стороне, не участвуя, но и не останавливая их веселье.
Не известно, во что бы всё это в конечном итоге превратилось, если бы он однажды не дал мне сдачи. Мы сидели на кухне нашей крохотной квартирки, мама в ванной стирала бельё (прачечная в ту пору была нам не по карману). У меня был трудный и не редкость дурацкий день, до жути хотелось на ком-нибудь сорваться. Он молча возил ложкой по миске с супом, а я сидел напротив и систематически атаковал его издёвками и немыслимыми обвинениями. Настроение у меня чуточку поднялось, когда я заметил, что ложка, зажатая его узкими пальцами, предательски задрожала. Сам не знаю, почему мне так нравилось его допекать. Наверное, если бы у меня самого был такой брат, как я, я бы вообще не смог жить с ним в одном городе.
Чуть склонив на бок голову, я продолжал издеваться над ним. Как всегда, меня раздражала эта его мнимая «глухота». Казалось – ещё секунда – и он выльет мне за шиворот остатки супа. Но он молчал, и тогда я решился.
«Знаешь, что в тебе самое тупое, придурок? То, что ты всё время торчишь в своей грёбаной церви и…»
Он очень низко наклонился над тарелкой с супом. Я кожей чувствовал, как мои слова отравляют ему всё нутро.
«…может, ты дрочишь там, а? Я думаю, что…»
Баммм! Тарелка летит в один угол кухни, стул- в другой, а сам Коннор изо всех сил даёт мне по лицу дрожащим кулаком.
…через долю секунды мы уже катаемся по полу, сметая всё на своём пути. Я хватаю его за волосы, накручиваю на пальцы светлые пряди и стучу лбом о деревянный пол. Он яростно лягается и пытается укусить меня за руку….
Краем глаза я замечаю, что мама застыла на пороге. В следующее мгновение она тащит нас обоих в нашу комнату. По дороге мы пытаемся продолжить драку, но вот она вталкивает нас внутрь и со всей силы хлопает дверью. Я слышу, как она подпирает чем-то ручку - скорее всего, это стул из коридора. Я замираю, всё ещё сжимая в кулаке воротник коннорской майки. Он тяжело дышит и не делает даже попытки вырваться. Мама за дверью возмущённо вскрикивает: «Я не для того вас растила! Вы… Вы братья! Позор! Б..будете сидеть там, пока не одумаетесь. Выпущу, только когда пожмёте друг другу руки. Подумайте хорошенько, благо есть над чем!» Я слышу её удаляющиеся шаги, а ещё – сбитое дыхание брата. Я заглядываю в его лицо, через секунду мы уже снова носимся по комнате, как два драных кота, в попытках выбить друг из друга душу. Когда я посмотрел в его лицо… там было… не ярость, не ненависть, даже не обида. Но та решимость, которую мне так хотелось всегда увидеть. Он был готов драться до последнего вздоха, это было видно по его глазам.
Потом, когда мы оба больше не могли, мы лежали на полу в разных концах комнаты. Я слышал своё дыхание, оно было прерывистое и больное, но всё же лучше, чем у Коннора. Его кадык бешено дёргался туда-сюда. Мне…на какую-то малюсенькую долю секунды мне стало его…жалко? В комнате быстро темнело, солнце садилось. Он перебрался на кровать и свернулся калачиком, повернувшись ко мне спиной.

Мы молчали.

Утром мама поинтересовалась через дверь, не надумали ли мы помириться. Не услышав ничего в ответ, она ушла.
Вышли мы из комнаты только к вечеру следующего дня, когда желание справить нужду и поесть взяло верх над гордостью. Обменявшись парой фраз, договорились пожать при маме руки. Исключительно для неё, разумеется.

С того дня моя ненависть будто бы поубавилась. Я просто старался не замечать его, и порою мне почти это удавалось. Вскоре произошёл ещё один инцидент, на этот раз в школе: Коннору подставили подножку, в результате чего он облил колой девчонку из параллельного класса. Её парень - настоящий верзила – тут же приготовился набить Коннору морду, тем более, что девчонка та, отличавшаяся неплохой фигурой и миловидным лицом, но отнюдь не мозгами, принялась кричать, что Кон всё это сделал нарочно и платье её, в конец загубленное, стоило кучу денег и далее в том же духе. Коннор растерянно предложил оплатить её чистку платья, но его порыв был истолкован весьма превратно: «А, святоша дерзит! Бей пидора!»
А народу собралось уже так, прилично. Школа наша вообще отличалась дурной репутацией, кого там только не было: ниггеры, япошки, евреи, ирландцев вроде нас тоже нехило так набиралось. Расовый вопрос там особо остро не стоял, но ежедневные кровопролитные разборки считались делом обычным. Многие дети открыто боялись ходить в школу. Просились о переводе в другую, такую же, по сути, школу. Это вам не какой-нибудь Ист-Сайд. Задворки Бундука – пятая точка мира.
В общем, я подал голос. Коннор удивлённо вскинул голову, Билл, забыл закрыть от изумления рот, уставился на меня.

«Ты чего, Мёрф, чего, а? Нафиг тебе надо за святошу заступаться?»
«Да, правильно!»
«Кто он тебе?»
«Отойди».
Со всех сторон.
И я уступил. Коннор - он на то и Коннор, мальчик для битья, не больше.

От осознания того, что через пару часов мы вместе поедем в травму, чтобы наложить ему швы и промыть ссадины, мне стало тошно. «Знал бы папа…» - подумалось уж совсем кисло. Да, папа бы… а что там, он такой же пидор, как и мой брат. Не больно-то ему семья нужна, а раз так - и он нам тоже.

Никогда не забуду день, который всё изменил.

Когда я узнал – сначала в новостях по ящику, а потом уже и у самого Коннора – всё изменилось... Весь мир перевернулся. Я понял, как сильно ошибся в брате, да и в себе, в конечном итоге, тоже.

Позже он расскажет мне, как, возвращаясь из школы, привычно направился в церковь. Маленькая церквушка на углу у дороги в двух кварталах от нашего дома. Она была офигенно старая, проводка текла. Пожарной безопасности, естественно, не было. Закончилось всё тем, что здание не выдержало нагрузок – начался пожар.

Коннор был там.

Но в новостях его показывали потому, что именно он кинулся в полыхающий божий дом, чтобы вытащить девчонку. Ту самую, платье которой он «облил» своей дурацкой низкокалорийной колой. Позже он рассказал мне, что её нога застряла в ступеньке деревянной лестницы.

Когда Коннор помог ей и уже практически выбрался сам, на него упала обгоревшая балка….

Конец репортажа я не дослушал, потому что носился по нашей комнате, судорожно пытаясь отыскать единственную вещь, которая могла разрешить, а может, и подтвердить мои догадки.

Его дневник.

Мой брат вёл дневник, в какой-то толстенной коричневой тетради. Лет с семи-восьми, точно не помню. Зато помню, как часто я пугал его, обещаясь выкрасть его писанину и показать её всей школе. А он, понятное дело, как всегда молчал.
Мои руки слегка подрагивали, когда я разворачивал полиэтиленовый мешок, спрятанный глубоко в слое пыли под его кроватью.
…Конечно, я так и знал…
…дурак я, ох, какой дурак…
Кретин. А еще - последняя сволочь, склонная к садизму и напрочь лишённая всякого представления о совести.

…Спустя час я сидел под дверью его палаты. Медсестра открыла дверь и кивнула – я могу войти. На негнущихся ногах я проковылял мимо неё и шагнул в маленькую светлую комнату. Мама в коридоре, ежеминутно всхлипывая в носовой платок, разговаривала с врачом.
У Коннора из руки торчали какие-то прозрачные трубки, голова замотана, на губах приютилась кислородная маска.
Я осторожно присел на край кровати. В глазах у него блестели слёзы, кожа на лице покраснела. Из-под тонкой простыни выглядывала туго перевязанная грудь. Он смотрел на меня широко раскрытыми глазами.
Чего он ожидал? Что я отключу эти трубки? Ударю кулаком по замотанным рёбрам? К носу предательски защипало.

«Коннор…»

Я сполз на пол, сел на колени перед ним.

«Коннор… я… мне так жаль…»

Слова прилипали к языку, из горла предательски рвался плач. Брат потянулся ко мне своей обмотанной бинтом рукой со всеми этими дурацкими трубками.
Я зарыдал. Впервые в жизни я плакал в голос, не в силах сдержать слёз, и - самое странное - совершенно их не стесняясь. Прорвало.
Под пластиковой маской было видно, как он силится улыбнуться. Обожженные губы треснули в жалкое её подобие.
Он коснулся моей щеки. Попытался стереть слёзы, непрерывными ручейками струящимися по лицу.

И тогда я поцеловал его пальцы.


PS: Из дневника Коннора МакМануса за 19.. год.

…Я очень люблю своего брата. Мёрфи не плохой человек, потому что плохих людей не бывает вообще, нельзя делить их на две грубые категории. Всё равно я очень люблю Мёрфи…

…Когда меня ударят по одной щеке, я должен подставить другую, как бы не трудно было это сделать….

…Отец ушёл, и нужно отпустить его, как бы трудно не было… Он обещал, что вернётся, когда придёт время. Сейчас мы с братом не готовы…

…Господь прощает нам то, чего сами мы себе простить не в силах… …Очень надеюсь, что когда-нибудь Мёрф поймёт, что я очень сильно люблю его и что мы с ним – братья…

…Даже если человек отвернётся от Бога, Бог никогда не отвернётся от человека…